Зарегистрируйтесь и войдите на сайт:
Литературный клуб «Я - Писатель» - это сайт, созданный как для начинающих писателей и поэтов, так и для опытных любителей, готовых поделиться своим творчеством со всем миром. Публикуйте произведения, участвуйте в обсуждении работ, делитесь опытом, читайте интересные произведения!

Памятник Магеллану

Добавить в избранное

«Прошу похоронить меня как простого матроса…»

Пауль Вернер Ланге, «Подобно солнцу…»


«- О, капитан, мой капитан…»

Уолт Уитмен


- Уффф… - сидящий на корточках у самой воды высокий плечистый парень поморщился и звучно хлопнул себя по широкой спине.

- Чего пыхтишь, как паровоз? – из глубины безразмерной олимпийки вынырнул другой парнишка, худой и остроносый; он удобно расположился чуть поодаль на облезлом диване без спинки, неизвестно кем и когда принесенном на берег безымянного озера.

- Да комары совсем озверели, даже сквозь куртку прокусывают, гады, - беззлобно отмахнулся здоровяк, неторопливо огляделся, нашел на топком берегу подходящий камешек и запустил очередную «лягушку». – Пять… Настоящие лягушки радостно запели.

Парень вытер руки об траву, шурша болоньевой курткой, отошел от воды и ни с того, ни с сего спросил:

- Тебе, Коль, чего больше всего хотелось бы?

- Покурить, - прозаически откликнулся приятель.

- Не, я не про то… Вот ты в детстве, например, о чем мечтал?

- Да не помню, Степ… Ну, велосипед там… Супер-картридж, тот самый, на котором, типа, все игры есть…

Степа рассмеялся, Колька азартно кивнул, но тут же сник:

- А если честно - чтобы отец дурить перестал. Бывало, как начнут с матерью собачиться, так хоть из дома беги. А-а, - Колька устало вздохнул, - он и сейчас чуть что: «Ну, воспитал долбо*ба…». Повернется жопой, в телик уставится и молчит... Да хрен с ним, а то ты его не знаешь. Лучше скажи, сам-то мечтал о чем-нибудь? Небось, чтоб бабка кормила повкусней? - Колька прищурился и злорадно добавил. - «Бабкин сын»!

Степа добродушно улыбнулся в ответ на детское прозвище, когда-то казавшееся таким обидным:

- Я, когда совсем маленький был, все время, помню, в песке ковырялся, все какой-то город мастерил. И думал: вот вырасту - и уже настоящий город построю… – Степа смущенно потупился, почесал белобрысую макушку. – Помню, названия улиц придумывал, представлял, какие там дома, люди какие… Ерунда, в общем…

- Чудно…

- А, и еще: на центральной площади города обязательно должен был стоять памятник Магеллану, - сказал Степа и совсем застеснялся.

- А Магеллан тут при какой? – оторопел Колька.

- Да фиг его знает... Втемяшилось отчего-то, что должен быть ему памятник, и все тут. Может, по телевизору этого Магеллана увидел или в книжке…

Над озером гремел многоголосый лягушачий хор, зудели, вторя ему, комары. Сонные камыши изредка покачивались сами собой, от воды тянуло зябкой свежестью, непривычно – резко и пряно – пахли неведомые травы.

- А хорошо тут… Тихо так…

- Хорошо, - с удовольствием подтвердил Степа. – У нас на Садах вообще хорошо… А я, считай, последние деньки догуливаю. Через неделю – все, с ложкой-кружкой на распределитель.

- Тебе-то чего бояться, такому кабану? – Колька шутливо ткнул друга острым кулаком. – Мне б твое, я бы у-ух! Кабан толстый…

Степа довольно раздулся и покровительственно пробасил:

- Кушай побольше желудей, сынок... Беги и топчи!

Колька захихикал и, доверительно понизив голос, признался:

- Я, когда меня забирать будут, в морфлот попрошусь. А что? Так прямо и скажу этим, в военкомате: «Хочу моряком быть!» Хотя, кто меня там слушать станет, ты вон тоже в ВДВ рвался…

- Было дело... А помнишь, Колюх, баб Маша на нашей улице жила? Мы еще к ней за грушами лазили... Ох, и ругалась же она! – Степа скособочился и запричитал, грозя в пространство скрюченным пальцем. – «Чтоб вас изжога пробрала, анчихристы! Чтоб у вас кИшки к утру полопались!» … А вообще – мировая она бабка была.

- И груши были вкусные... Только с головой она не очень дружила. И в моряцком бушлате ходила всегда, зимой и летом.

- Это сына ее бушлат, сын у нее как раз моряком был.

- Ага, а как погиб он, тут у нее окончательно крыша и съехала, - Колька попробовал было, как всегда, усмехнуться, но только неловко поковырял ногтем почерневшую обивку «дивана» и невесело продолжил. – Помнишь, она потом все на скамейке у ворот сидела? Пройдешь мимо, поздороваешься, она вроде как кивнет, а сама все на дорогу смотрит. Вот так мы с отцом пехали куда-то, он к ней завернул – потолковать... Глядит – а она уж не дышит. Так и умерла на скамейке этой… Родня понаехала, три дня гульбанили – типа, поминки.

- Да уж... Когда дом делили, крику еще больше было.

- Ну! Племянница ее ушлая все к рукам прибрала. Пока жива была баб Маша, хоть бы раз кто навестил, а тут все мигом нарисовались... И забор поправили, и крыльцо починили... Отец, и то, помню, предлагал: «Давай, баб Маш, прибью досочку?», а она только: «И-и, милай…», и рукой махала.

- Бушлат баб Машин года два потом на помойке за посадками валялся... У него еще пуговки такие блестящие были, в виде якорька.

Колька поежился:

- Хорош тоску наводить.

- А сам в моряки собрался... Не боишься?

- А ты не боишься? Вот так пойдешь служить, а тебя на учениях какой-нибудь полудурок танком переедет!

- Ну, Коль, ты уж совсем… Причем тут танк…

- А не танком, так из автомата шмальнет, какая разница!

- Да уж, наверно, никакой, - философски вздохнул Степа и добавил. – И где служить – мне теперь тоже без разницы. Жизнь, она по-любому сама покажет, человек ты или чмошник.

- В жизни всегда есть место подвигу, что ли? – ехидно поинтересовался Колька.

- Ладно тебе, Коль, я ж не шучу. Вон Магеллан – весь мир обогнул, не побоялся.

- Да ты откуда знаешь, чего он боялся? – Колька разгорячился, замахал руками, как ветряная мельница – крыльями. – Я так вообще без понятия, чего Магеллан твой открыл да сколько проплыл!

В густых зарослях лозняка что-то зашевелилось, затрещали ветки, и из кустов, неподалеку от того места, где сидели приятели, выбрался человек и, слегка прихрамывая, направился прямиком к ребятам.

Степа насторожился, Колька перестал вопить и неприязненно уставился на незнакомца.

Невысокий, плотно сбитый, он напоминал не то добродушного рыбака, не то сурового дачника. Открытое, загорелое лицо, аккуратно постриженная седеющая борода; из-за видавшей виды камуфляжной куртки не сразу угадывалось, как мужчина широк в плечах.

- Вечер добрый, - мягко и невыразительно проговорил то ли дачник, то ли рыбак.

- Здравствуйте, - отозвался Степа. Колька мотнул головой и стал похлопывать по олимпийке в поисках зажигалки.

- Отец, - обратился он к мужчине, - закурить не найдется? А то свои кончились, а до магазина…

- Конечно-конечно, - заторопился то ли рыбак, то ли местный, то ли вообще непонятно кто, порылся в карманах, достал синенькую пачку и, сказав: «Угощайся», протянул ее Кольке.

- «Арктика», - прочел тот, удивленно поморщился, но сигарету взял.

- Спасибо, - поблагодарил вежливый Степа, но не удержался - поддел приятеля. – Колян – он только такие и курит. В арктический спецназ собирается, вот и привыкает заранее.

Мужчина равнодушно кивнул в ответ.

- Вы тут, я слышал, про Магеллана говорили? – он достал из-за пазухи аккуратно сложенную белую тряпку, в свое время бывшую, видимо, носовым платком, протер ею лоб и спрятал обратно. Сдвинул на затылок черную вязаную шапочку. – Магеллан, ребята, великий человек был. Человек, что называется, с большой буквы.

- Слушай, отец, - скривился Колька. – Давай, двигай своей дорогой, не грузи нас.

Степа сконфуженно шикнул и предостерегающе пихнул приятеля в бок.

Незнакомец нахмурился и замолчал. Потом испытующе глянул на серьезного Степу, на сразу притихшего Кольку, расправил плечи и заговорил:

- Солнечным сентябрьским утром 1519 года из гавани Санлукар-де-Баррамеда корабли «Тринидад», «Сан-Антонио», «Консепсьон», «Виктория» и «Сантьяго» под командованием Фернана Магеллана выходили в устье реки Гвадалквивир.

Еще так недавно Магеллан преклонял колена перед алтарем, истово молясь: «Господи, благослови меня. Дай мне силы до конца идти стезею Твоей… А если суждено мне умереть, то да будет так».

Теперь же капитан, гордо выпрямившись, неподвижно, как изваяние, стоял на палубе «Тринидада» и, не отрываясь, смотрел на свою молодую жену, оставшуюся на берегу. Съежившись под порывами ветра, Беатрис бессвязно шептала что-то, судорожно прижимая к груди маленького сына. Родриго, еще вчера хватавший отца за бороду, заливавшийся веселым смехом, теперь бойкими младенческими глазенками следил, как поднимается огромный якорь, обросший ракушками и тиной.

С уст моряков срывались прощальные возгласы, горячечное «Я вернусь!» летело над пестрой многолюдной толпой, наводнившей пристань.

Берег уходил вдаль. Обезумевший ветер трепал флаги Испанской империи.

Неделю спустя экипаж высадился на острове Тенерифе – это был последний приют, последняя возможность пополнить запасы провизии и пресной воды перед долгим походом.

Три дня под закопченными сводами портовых трактиров гремели песни, слышался звон монет и стук тяжелых кружек о столешницы. Через три дня корабли снова вышли в море.

Магеллан взял курс на юго-юго-запад.

«Я буду следовать путем, который выбрал», - сказал он.

Так началось первое в мире кругосветное путешествие.


Незнакомец умолк и прислушался. Ребята – Колька недоверчиво, Степа во все глаза – смотрели на диковинного рассказчика.


- А потом... Потом на корабли обрушились бури. Море тешилось беззащитными суденышками, оно вздымало их ввысь, в набухшую дождем мглу, и с ревом швыряло обратно в яростно клокочущую бездну. В вое ветра, в скрипе снастей жалобные, леденящие душу стоны чудились морякам. Когда небеса раскалывались надвое, самые суеверные из моряков уверяли, что на верхушке грот-мачты видели святого Эльма в образе слепящего факела – значит, покровитель мореплавателей не даст кораблям пойти ко дну.

Но море было неумолимо.

Среди истерзанной страхом и неизвестностью команды подобно пожару вспыхивало и стремительно росло недовольство.

Первый мятежник – капитан судна «Сан-Антонио» - был растянут на козлах и с позором переведен на другой корабль простым матросом.

Поползли тревожные слухи. Люди тайком шептали друг другу, что будто бы сам Руй Фалейру – отважный путешественник - не принял участие в плавании потому, что звезды предсказали ему ужасный исход экспедиции.

Моряки роптали: «Магеллан погубит себя и нас! Не высланы ли вслед, в самом деле, две португальские эскадры, чтобы потопить нас всех, как слепых котят?»

Но вот, наконец, небо начало светлеть.

Накануне дня святой Люсии на горизонте показалась земля.

Магеллан вышел на палубу, пламенея надеждой. Он смотрел на изможденные лица, на изуродованные руки моряков: «Боже, неужели, неужели… Я буду спасен, спася эти души…».

Близость долгожданной земли дурманила одичавших людей, они плакали, встречая восторженными криками пролетающих чаек. Один из моряков впал в безумие и выпрыгнул за борт, его не успели удержать… Спасти не успели тоже.

Как оказалось, это был материк, на котором жили индейцы. Над причудливой бухтой величественно возвышалась гора.

Кто тогда мог предположить, что много лет спустя на этом самом месте раскинется огромный город – Рио-де-Жанейро?

Измученные мореплаватели получили возможность отдохнуть и набраться сил; а когда изрядно потрепанные бурями корабли были кое-как подлатаны, когда люди оправились от перенесенных ими бедствий, Магеллан отдал приказ продолжить поход:

«Я буду следовать путем, который выбрал».


Голос рассказчика дрогнул. Он махнул широченной ладонью в сторону озера, туда, где, прощально светя сквозь тысячи переплетенных ветвей, угасало солнце, присел на край «дивана» и негромко спросил:

- А знаете ли вы, как был открыт Магелланов пролив?

На «Тринидаде» состоялось совещание капитанов. Гомес – опытный, всеми уважаемый кормчий – нервно мерил шагами каюту.

- У нас ничего не выйдет! Глупость… Даже если мы выберемся из этого каменного мешка, что ждет нас дальше? Южное море? Одумайтесь! Нам не выжить! Мы должны зализать раны и возвращаться в Испанию.

Капитаны переглянулись; они понимали, что Гомес прав.

Магеллан был непреклонен.

- Мы пройдем этот лабиринт, который потом назовут моим именем.

- Самодурство!

- Я буду следовать путем, который выбрал, пусть даже мне придется лакомиться кожаной обшивкой рей.

«Сан-Антонио» и «Консепсьон» были отправлены в юго-восточном направлении. Больше эти корабли никто не видел. Гомес поднял бунт, захватил власть и повернул обратно.


Незнакомец жестко усмехнулся.


- Под боком у героев всегда гнездятся предатели. Представляю, что Гомес по возвращении наговорил Испанскому королю о безрассудстве Магеллана, о его безумствах и чудовищной жестокости. Хотя кто, как не кормчий, знал, что Фернан спускался к умирающим морякам с кувшином вина и вливал это вино в их запекшиеся губы, чтобы хоть как-то скрасить несчастным последние минуты…

А Магеллан тем временем плыл дальше, и о том, что было с ним и с его людьми, можно догадываться лишь отчасти… Гавань Голода, бухта Последней Надежды, гора Страданий, берег Скорби… Мыс Желанный, впоследствии названный «мыс Десеадо», - тихоокеанский вход в Магелланов пролив…


В густеющих сумерках голос рассказчика то гремел, то становился тише, падая почти до шепота.


- Трудно представить себе человека беспощаднее и милосерднее, чем Магеллан. Он был готов отдать умирающему последнее, но поступиться заветной целью не мог. А море… Море тоже не знает великодушия. Человеческие страдания, человеческое мужество, благородство, одержимость море не трогают.

Знаете ли вы, ребята, что такое цинга? Когда десны опухают так, что невозможно есть, когда боль настолько сильна, что проще, кажется, сдохнуть с голодухи, чем заставить себя положить в рот крошечный кусок мяса? Когда отчаяние раздирает нутро, а разум отказывается повиноваться?

Моряки умирали. Руки в язвах, распухшие, бескровные десны. Некоторые настолько ослабели, что ползали на четвереньках.

Приходилось есть воловью кожу, выдубленную солнцем, дождем и ветром. Ее клали на пять дней в соленую воду, а потом, слегка размякшую, - в раскаленную золу. Потом кожу жевали. Поймать крысу считалось за счастье.

И вот, на исходе четвертого месяца, когда угасла даже последняя призрачная надежда на благополучный исход, перед мореплавателями открылись невиданные доселе берега – покрытые пышной растительностью, слепящие буйством красок, манящие запахами. Это был новый архипелаг – мечта Колумба, мост из Европы в царство пряностей.


Рассказчик снова достал из кармана пачку «Арктики», закурил сам, протянул сигарету Кольке. А Степа тем временем украдкой всматривался в лицо незнакомца – лицо как лицо, в общем-то, ничем не примечательное – густые брови, нос с горбинкой, обветренная, словно бы дубленая кожа, – и мучительно пытался вспомнить, где же он видел этого непонятного человека?

Мужчина аккуратно погасил окурок и спрятал его обратно в пачку.


- Я так и не смог понять, зачем Магеллану понадобилось крестить туземцев? Чего хотел он? Спасти тысячи заблудших душ? Или же жажда наживы разгоралась в нем с каждым днем все сильнее?

Странствуя от острова к острову, Фернан видел опаленных солнцем аборигенов – чернокожих, краснозубых, с серьгами в ушах. Залпы корабельных пушек внушали им больше трепета, чем Библейские заповеди.

Фернан выводил на палубу корабля канонира в сверкающих на солнце доспехах; канонира били мечами, копьями, но тот оставался невредим.

- Таких воинов у нас великое множество! – горделиво восклицал Магеллан, и туземцы в благоговейном ужасе падали ниц перед могущественными чужеземцами. Некоторых туземцев брали на корабль матросами, и они проворно сновали по палубе, изъясняясь жестами и гортанными криками.

А потом наступала ночь, и Магеллан метался по каюте, изнемогая от бессонницы. Души умерших моряков бродили за ним по пятам.

Магеллан спускался вниз, вглядывался в осунувшиеся лица спящих. Он всходил на палубу и подолгу простаивал там, подняв воспаленные глаза к чужим, незнакомым звездам.

В одну из таких ночей, в апреле, шестьдесят вооруженных до зубов людей погрузились на три лодки, самые большие из оставшихся, и взяли курс на остров Мактан. Чуткую предрассветную тишину нарушал лишь плеск весел да еле слышное лязганье металла о металл.

Остров, медленно надвигаясь, выступал из белесой мглы. Стало ясно, что подойти к нему вплотную и вытащить на песок пушки не удастся – мешали торчавшие из воды огромные валуны, окружившие остров коварным, неприступным кольцом. Человеку, посланному Магелланом к вождю воинственного племени – одного из последних, кто отказался принимать европейскую веру – пришлось преодолеть вброд расстояние двух полетов стрелы из арбалета.

Ответ вождя Силапулапу дерзким пришлецам был прост и страшен: «Бой начнется на рассвете».

С первыми лучами солнца Магеллан повел людей в атаку. Огромные орды туземцев, размахивая деревянными щитами и копьями, по-звериному визжа, ринулись навстречу испанцам. Они шарахались от выстрелов, но заставить их, как прежде, в страхе кинуться врассыпную уже не удавалось. Островитян становилось все больше и больше, их пронзительные вопли сводили с ума. Истошный крик Магеллана взрезал невообразимый шум и взметнулся над островом:

- Разделиться на две группы! Держать фланги!

Туземцев обстреливали из мушкетов и арбалетов, но выстрелы не пробивали мощные деревянные щиты.

- Прекратить огонь! Прекратить…

Копья, камни, колья, бамбуковые стрелы градом сыпались на испанцев, но Магеллан снова гнал их вперед:

- Держать фланги! Стрелять по ногам!

Чернокожие, как подкошенные, валились на белый песок. Солнце уже палило вовсю, и туземцы, теснимые захватчиками, понемногу отступали вглубь острова.

Но тут случилось непредвиденное. Откуда-то сбоку, из-за каменистой насыпи, оглашая воздух воинственным ревом, вылетела толпа аборигенов. Засвистели копья. Воины на правом фланге падали, убитые или оглушенные. Оставшиеся, охваченные паникой, кинулись обратно, к спасительным лодкам.

- Назад! – надрывался Магеллан.

Его ранило в ногу, чуть выше колена, но Фернан остался стоять. Рядом с капитаном еще держались шесть матросов. Они были преданы ему до конца. Племя Силапулапу окружило жалкую горстку испанцев. Отравленный дротик попал Магеллану в шею.

- Господи… - прошептал капитан искривленным от боли ртом.

В ярости он еще успел проткнуть мечом подступавшего к нему туземца, а потом меч выскользнул из непослушных уже пальцев, и Магеллан упал лицом в песок так и не покорившегося ему острова.

«Я буду следовать путем, который выбрал».

Путь Фернана Магеллана был завершен.

Он так и не узнал, что там, в далекой Испании, умер его маленький сын, а потом и жена. Беатрис нашли бездыханной на пристани. Она до последнего ждала своего капитана.


Незнакомец провел ладонью по лицу, задумчиво погладил густую бороду, сгорбился и замолчал.

Колька покосился на неподвижного Степу, неожиданно ляпнул:

- А вы, случайно, не Магеллан? – и неловко крякнул, пришибленный дикостью своего же вопроса.

- Нет, - по-простецки, как ни в чем не бывало, протянул мужчина. Мрачноватая таинственность как-то враз соскочила с него, перед друзьями сидел немолодой, усталый человек. – Я - Федор Могилев, да вы меня можете просто дядей Федей звать. Я ведь, ребята, не поверите, только-только из плавания вернулся. Дай, думаю, через озеро махну – и путь, вроде как, покороче, и опять же – по родным местам пройдусь... Сюда, бывало, со всей округи рыбаки собирались, а сейчас, вон, позаросло все… Я с Садов родом, тут недалеко.

- Мы тоже оттуда, - солидно сказал Степа.

- Гляди-ка, земляков встретил... А с какой вы улицы?

- С Железнодорожной.

- Вот те раз, и я с Железнодорожной! Промотался по морям, по волнам, совсем одичал, своих не узнаю, дурень… Мать вон уж сколько лет не видел, год, два, три, четыре, - мужчина стал загибать пальцы. – А-а, точно и не вспомнишь. Тетя Маша, вы ее должны знать.

- Да она же… - выдохнул Колька, но договорить не успел – Степа предупредительно толкнул его локтем.

- Оно и верно, старая она у меня. Стыдно, я ей и писал-то мало, бросил старушку... Ну, ничего, наверстаем. Теперь уж все, я свое отбродяжил, буду по хозяйству крутиться, первым делом крылечко починю… Дом, поди, совсем обветшал. Ну, - моряк поднялся, крепко пожал растерянным пацанам руки, – удачи, землячки, жду в гости, если что – заходите.

Грузный мужчина, шурша травой, неожиданно легко взбежал вверх по склону и пропал в темноте. Колька трясущимися руками безуспешно пытался нашарить сигареты, забыв, что они давно кончились.

- Как же так? Он же погиб, понимаешь?

- А вдруг нет?

- Да гадом буду, я в газете читал! По телику даже показывали.

- А может… - Степа сорвался с места и со всех ног бросился вслед за ушедшим незнакомцем. Наперерез ломанулся сквозь кусты – ветки с неприятным скрипом чиркали по куртке, цеплялись за штаны - и вылетел на дорогу.

Дорога была пуста. Впереди, в нескольких шагах, смутно белел указатель поворота на Сады.

В неподвижном воздухе висела нетронутая мохнатая тишина.

Степа, поминутно оглядываясь, вернулся к озеру.

- Ну?

- Чего «ну»? Нет там никого. Как сквозь землю провалился.

Степа подошел к самому краю воды. На мгновение ему почудился шум волн, лижущих просмоленные бока тяжелых лодок, он услышал далекое бряцанье старинного оружия и чужеземную, незнакомую речь.

Магеллан высадился где-то неподалеку.

Степа наугад нашарил на топком берегу камешек и, ловко размахнувшись, подбросил его. Камешек проскакал по неподвижной глади озера и, звонко всплеснув шестой раз, исчез в черной воде.

Рейтинг: нет
(голосов: 0)
Опубликовано 15.11.2012 в 18:43
Прочитано 1006 раз(а)

Нам вас не хватает :(

Зарегистрируйтесь и вы сможете общаться и оставлять комментарии на сайте!